В следующий раз мисс Келлер оставила дверь открытой, и Элизабет слышала сердитые голоса.

— Я понимаю, Элизабет Шеридан ваша любимица, — тоном обвинителя обращалась к мисс Келлер ее заместительница, — но это не значит, что ей можно позволить будить среди ночи других детей.

— У меня нет любимчиков, — холодно отвечала мисс Келлер. — Если я даю Элизабет какие-то поблажки, то только потому, что девочка нуждается в них, и даже потому, что вы так обошлись с ней. Прошу вас больше ничего не делать с девочкой без моего разрешения.

— Но я должна была что-то сделать. Она просто оплакивает мать… и это действует всем на нервы.

— Подумайте, каково самой девочке. То, что мы с вами видим — и слышим, — это ее нервная реакция. В будущем, если ей снова приснится кошмар, ее надо положить в отдельную комнату, но дверь закрывать не нужно — ни в коем случае, вы поняли? Это приказ.

Сердитые голоса затихли в отдалении, а Элизабет лежала и думала, что все это из-за нее. Она во всем виновата. Она устроила целый спектакль. Чувство вины Элизабет усугублялось при виде заместительницы директора приюта, которая никогда не упускала случая продемонстрировать девочке свою неприязнь, всегда называла ее «наша непослушная Элизабет» и насмехалась над ней на глазах у других воспитанниц, ставя ей в пример их умение сдержанно вести себя.

— Учись лучше владеть собой, моя девочка, — предостерегала она. — Если ты будешь продолжать в том же духе, ничего хорошего тебя не ждет.

И напуганная пятилетняя девочка изо всех сил старалась сдерживать любое естественное проявление чувств, и эта привычка вскоре сделалась ее второй натурой. Выросшая Элизабет Шеридан никогда не устраивала сцен. Неважно, что творилось у нее внутри, внешне она совершенно автоматически полностью контролировала себя. Она никогда больше не плакала на людях.